Летом 1339 возле городка Лаупен близ Берна социальный порядок Средневековья подвергся испытанию. С одной стороны стояла коалиция рыцарей из Фрибурга, вассалов Габсбургов, феодалов из Бургундии и Савои. Они несли стяги, длинные родословные и уверенность что тяжелая кавалерия – царица на поле брани. Конечно там были не только рыцари, их сопровождала пехота набранная из смердов каждого феодала.

Против них стояли горожане и крестьяне из Берна и Швейцарской конфедерации. В основном пехота, вооруженная длинными пиками, алебардами и мечами. Многие никогда не видели турнира, но тренировались вместе с однополчанами.

По традиционной средневековой логике тут должна была быть кровавая баня. Вместо это случился поворотный момент.

Почему собственно воевали? Берн 14-ого века был амбициозным городом-государством и стремительно набирал влияние. Разрастание этого влияние не понравилось его соседям-феодалам и Габсбургам, которые зарились на швейцарские города и долины между ними. Берн, управляемый советом “отцов города” (я не могла определить степень их выборности) вступил в союз с другими швейцарскими городами. Это означало появление новой силы, еще не буржуазии, но уже городов, которые ощутили свою субъектность, а не просто быть придатком к феодальной системе.

Швейцарцы не имели элемента неожиданности. Их противники знали что противостоять им будет пехота. Но к чему противники оказались совершенно неготовы, это к тому как именно пехота будет сражаться. Весь швейцарский план держался на каре пикинеров, по немецки “гевальтхауфен” – коцентрация силы. Эта тактика держалась на трех китах:

Когда рыцарская кавалерия на них пошла, случилось следующее:

Кавалерийский наскок не прошел сквозь каре как нож сквозь масло.

Эта новая боевая единица не была пассивной. Она умела не только защищаться, но и нападать. За пикинерами стояли алебардщики, их оружие сочетало в себе копье, боевой топор и крюк. Там же стояли мечники, естественно с мечами и двуручными топорами – рубить доспехи, конскую упряжь и ремни на которые крепились щиты. Работало это так. Стена пик останавливала кавалерийский наскок. Лошади замедляли галоп, пятились назад, или же напарывались на пики. Кавалерия теряла скорость и сплоченность. Дальше наступала очередь тех кто внутри каре. Они перерезали поводья и упряжь – так лошадь теряла управление, особенно если ей что-нибудь падало на глаза. Крюками старались зацепить всадника и стащить его с седла или же атаковали снизу, там где доспехи не такие прочные. Если это удавалось, наваливались кучей и добивали. Стена пик удерживала врага на месте, а мечники и алебардщики рубили его на салат. Притупив шок кавалерии, швейцарцы не переставали сражаться. Гевальтхауфен двигался как единой целое, как медленный таран, сделанный из человеческих тел.

Настоящей революцией в Лаупене стало не новое оружие, а новое понятие о том кто важен на поле боя. У швейцарцев не было смердов и холопов. Все, даже бедняки, были свободными людьми. Их нельзя было принудить сражаться на одну кампанию, а потом разогнать. Они знали что они защищали. Среди швейцарцев было немало горожан и членов гильдий, которые привыкли решать проблемы сообща и оборонять крепости. Прежде выйти на поле боя эти люди тренировались вместе и доверяли друг другу. Лаупен показал что рыцарская выучка бессильна против мотивированных и организованных горожан и крестьян.

Гевальтхауфен снова и снова показывал себя в европейских войнах. Его стали копировать бургундцы, французы и особенно немецкие ландскнехты, которые отточили его до блеска. Рыцари не исчезли за одну ночь – но Лаупен стал для этого приема ведения войны началом конца.

Изобретение пороха не сделало уроки Лаупена нерелвантными. Наоборот. Каре пикинеров стало включать сначала аркебузеров, потом артиллеристов и таким образом пика и порох сочетались в одной боевой единице. В 16-17 веках главным способом ведения войны стала линейная пехота, а пики заменили штыками. Но на каждой стадии принцип оставался неизменным. Никакой героизм отдельного индивидуума не поможет против организованного пехотного построения, действующего как единый организм.

Наследие Лаупена не было только военным. Оказалось что политические и социальные последствия это всерьез и надолго. Оказалось что чтобы создать армию, не обязательно быть аристократом. Горожане и крестьяне могут, когда хотят. Идея что происхождение и доспехи обеспечивают успех на поле боя оказалась изрядно потрепанной и люди начали в ней сомневаться. Из Лаупена выросли резервисты, народные ополчения и профессиональная пехота. Доспехи сияли, знамена развевались, но не помогло. Исход битвы решила геометрия ощетинившегося пиками квадрата и воля простолюдинов сумевших организовать самих себя. (Оперативное командование осуществлял все-таки рыцарь. История сохранила нам его имя – Рудольф фон Эрлах. Но это все равно было нечто принципиально новое. Он не был владельцем земель, который по собственной инициативе собрал ополчение. Его наняли те самые отцы города, гражданское руководство, оно же ополчение и собирало. Отношения фон Эрлаха с руководством Берна не сильно отличались от отношений премьер-министра Израиля и начгенштаба АОИ).

Дальше два интересных отрывка из книги “Черный граф Монте-Кристо” про отца писателя Александра Дюма, революционного генерала Александра Дюма. Один про революционный символизм пики, другой про то как каре французов выдержал натиск мамлюков по стенами Каира.

Вооружить такую массу рекрутов Карно предложил пиками. Последний раз пики выдавались французским солдатам в 1703 году. Но пика была больше чем оружием – она была символом Революции. После битвы при Валми Карно предложил законодательному собранию вооружить пикой любого кто способен ее поднять и пробил декрет обязывающий всех кузнецов ковать в первую очередь пики. Карно называл пику «рукой свободы», а его коллега Бриссо высказался еще пафоснее – «Пика начала революцию, пика ее и завершит», прежде чем лично познакомился с другим символом Революции, а именно с гильотиной.

Пика нравилась революционному руководству по нескольким причинам, в основном идеологическим, а не военным. Вести огонь тогдашними ружьями требовало большой координации и слаженности действий, первый ряд стреляет, второй заряжает, и т.д. А пика подходила и для тех кто не был обучен. Более того, история пики была насквозь пронизана мотивом «простонародье побеждает аристократов». В позднее средневековье звезда конных рыцарей быстро закатилась когда все поняли что несколько пеших пикинеров могут такого рыцаря запросто спЕшить и добить. Более того, все читали античных авторов, о том как греки побеждали превосходящие силы персов с помощью копий – прообраза пик. Речи в конвенте изобиловали призывами уподобиться древним спартанцам и афинянам.

Романтизация средневекового холодного оружия немного странно выглядит для страны способной производить лучший огнестрел и лучшую артиллерию в тогдашнем мире. Но никто не осмеливался спорить с Комитетом Общественного Спасения и летом 1793 армия получила сотни тысяч свежооткованных пик. Если какой-то генерал жаловался на бесполезность этого оружия, против его имени ставился жирный минус и его ждали большие непрятности. Но одновременно с пиками Лазар Карно все-таки и про огнестрел не забыл. В 1793 главная оружейная мастерская Франции выпустила 9000 мушкетов, а в следующем году – уже 145000.

(…)

Недалеко от Каира французов наконец-то встретило то что в Египте было вместо армии. В первую очередь это конечно были мамлюки. Зрелище было куда как впечатляющее. В бой мамлюки наряжались как на парад, в яркие шелка расшитые драгоценными камнями. У каждого было по паре европейских пистолетов, а так же мушкетон, кинжал и знаменитая мамлюкская сабля, которой с одного удара на скаку можно было отсечь человеку голову. (Потом на основе мамлюкской сабли была создана церемониальная сабля для парадной формы корпуса морской пехоты США).

Мамлюки французскую угрозу всерьез на рассматривали. Они еще помнили как их предшественники победили монголов, чего не сумел никто больше. Каждый мамлюкский воин с детства по многу часов оттачивал свои воинские умения, основываясь на традиции которой было почти десять веков. На французов они смотрели как на толпу слуг, которых по чьей-то прихоти одинаково нарядили.

Французов по стены Каира пришло около двадцати-пяти тысяч. Сколько было мамлюков и подчиненных им войск точно никто не знает и чаще всего историки просто повторяют цифры взятые из записей Наполеона: двенадцать тысяч мамлюков (у каждого по трое-четверо вооруженных слуг), восемь тысяч бедуинов верхом и двадцать тысяч пехотинцев-янычар. У каждого мамлюка был по крайней мере один оруженосец, который перезаряжал ему пистолеты, носил и подавал в нужный момент оружие, наподобии лакея у гольфиста. За мамлюкским войском еще неизменно таскались музыканты с барабанами и трубами наподобии среднеазиатских карнаев, а на битву с французами еще пришли смотреть женщины с детьми – всем хотелось увидеть как разобьют неверных.

Французские солдаты построились в несколько каре глубиной шесть рядов каждый. Именно такая тактика была эффективнее всего против кавалерийских атак. Каре представлял собой некое подобие крепости из человеческих тел. В центр каждого квадрата Дюма и Мюрат поместили кавалерию, вместе боеприпасами, а пушки по углам.

Мамелюкские всадники атаковали французских пехотинцев мощными, но неорганизованными наскоками. Каждый воин пер на французское каре как танк, по своей, понятной только ему одному траектории. Если бы им удалось отсечь от каре по пять или по десять человек, с этими отсеченными расправились бы на раз-два. Если бы атака была координирована и по единому плану, возможно мамлюкам удалось бы разбить каре наполеоновских солдат. Но по факту не случилось ни того, ни другого. Несмотря на то что французы смертельно устали, несмотря на то что они накануне битвы провели бессонную ночь на марше, они проявили фантастическую диспциплину и не начали стрелять пока мамлюки не приблизились к ним на оптимальное расстояние. Наверное очень страшно стоять и ждать правильного момента – когда на тебя во весь опор несется враг с саблей наголо. Мамлюки еще не сталкивались с ситуации когда их кавалерийские атаки не имели эффекта – а теперь столкнулись. Когда французский солдат по периметру каре был ранен или убит, его просто втаскивали внутрь и заменяли на свежего.

Наполеон нанес мамлюкам поражение от которого они уже не оправились и никогда больше не правили Египтом. По странной иронии судьбы, власть мамлюков в Египте началась с военных авантюр другого француза – крестоносца короля Людовика Святого в 1248-ом году.