Последняя “драка за Африку”, Наталья Телепнева
Глава 1. Продавцы мечты
Концепции рабочей солидарности и пролетарского интернационализма являются несущими конструкциями в марксистском мировоззрении. По видению немецких философов Карла Маркса и Фридриха Энгельса человечество проходит определенные стадии в своем общественном развитии. Условия для смены стадий назревают когда меняются средства производства, начиная с первобытнообщинного строя и заканчивая современным Марксу и Энгельсу капитализмом в Европе 19-ого века. Классовая борьба – вот что толкает общество на изменения. В капиталистическом обществе классовая борьба происходит между трудящимися (пролетариатом) и владельцами средств производства (буржуазией). Эта борьба неизбежно приведет к революции, свержению буржуазии и установлении нового бесклассового общества. В своем «Коммунистическом манифесте» (1848) Маркс и Энгельс призывали пролетариев всех стран объединиться для борьбы с буржуазией. Именно этим призывом, как финальным аккордом, заканчивается весь трактат. Однако Маркс и Энгельс не оставили никаких инструкций что делать там где и пролетариата еще в общем-то нет потому что нет собственной промышленности. Всех занимал вопрос как делать социалистическую революцию в скорее аграрных чем индустриальных империях и как социалистическая революция сочетается с зарождающимся национализмом. На эту тему не мог не высказаться и Владимир Ульянов (Ленин), лидер большевистской фракции Российской Социал-Демократической Рабочей Партии (РСДРП). В работе «Империализм как высшая стадия капитализма» (1916) он утверждал что угнетенными и угнетателями бывают не только классы, но и страны. Конфронтация между угнетателями-метрополиями и угнетенными колониями неизбежна. В глазах Ленина национальные движения угнетенных народов и стран были полезным инструментом раскачки существующего порядка, маслом в революционный костер. Пусть даже основная масса националистов в колониях происходят из буржуазных семей (крестьяне как правило вообще не заморачиваются политическими вопросами) – национальное самоопределение это необходимая стадия перед всемирной социалистической революцией. Эта риторика привлекла многих националистов из колоний разочарованных тем что послевоенные обещания самоопределения всем нациям от президента Вудро Вильсона ограничились только Европой.
После прихода к власти в России в октябре 1917 Ленин и большевики считали что мировая социалистическая революция вот-вот произойдет и что для выживания первого в мире государства рабочих и крестьян она просто необходима. В 1919 был основан Третий Интернационал (Коминтерн) именно для распространения социалистических идей и революционных практик по всему земному шару. Коминтерн сразу включил в свою повестку антиколониализм и уделял немалое внимание «негритянскому вопросу» — тогда так говорить было политкорректно. Коминтерн активно привлекал чернокожих мужчин и женщин в профсоюзы, проводил образовательные и пропагандистские кампании на темы на которые в западных странах тогда не говорили. В 1920-ые годы Москва стала своего рода «красной Меккой» для многих африканских и афроамериканских активистов которые приезжали своими глазами взглянуть на небывалый социальный эксперимент.
Но в тридцатые годы Коминтерн не то чтобы совсем отказался от антиколониальной повестки, однако ее накал заметно спал. Главным направлением деятельности стало противостояние правым популистским режимам в Европе, конечно в первую очередь нацистской Германии. Зигзаги коминтерновской политики в поддержке антиколониальных движений, скорее формальная реакция на вторжение Италии в Эфиопию (никаких интербригад как в Испании) и наконец советско-германский пакт о ненападении привели к тому что множество активистов антиколониальной борьбы в Коминтерне разочаровались. Сталинские репрессии просто добили уже полуживой Коминтерн и в 1943 он был официально распущен. И хотя победа во второй мировой войне подняла международный престиж СССР на небывалую высоту, пока был жив Сталин советская внешняя политика не считала Африку приоритетным направлением.
К середине шестидесятых европейские колониальные державы – Англия, Франция и Бельгия – ушли из своих колоний, кто мирно, кто не очень. Первый съезд глав бывших колоний, а теперь независимых государств в Бандунге (Индонезия) в 1955 запустил в общественное пространство идею «третьего мира», отдельного политического пути для стран объединенных опытом быть чьей-то колонией. В Африке такие лидеры как первый президент Ганы Кваме Нкрума были сторонниками политики неприсоединения и идеологии панафриканизма. Хрущев увидел в этих событиях возможности для СССР обрести союзников в Азии, Африке и Латинской Америке и возродить первозданный социализм каким он был в досталинскую эпоху.
Никита Хрущев и африканский сегмент холодной войны
В 1953 году никто в Политбюро даже не думал что место главы государства займет Хрущев. Он родился в 1893 в семье бедных крестьян, с малых лет работал в шахтерских городках Донбасса, образование получил только начальное. В 1918 Хрущев вступил в партию большевиков и пошел добровольцем в Красную армию. В межвоенный период его карьера взлетела вверх. После нескольких лет партийной работы на Донбассе его перевели в Москву, где он руководил строительством канала Волга-Дон и московского метро. В 1939 он стал полным членом политбюро ЦК КПСС. Да, талантливый организатор и феерически успешный карьерист, но недостаток образования и полное невежество в международных делах давали о себе знать.
После смерти Сталина все его преемники были в общем согласны, что отношения с коллективным западом надо как-то улучшать, но разнились во мнении как это сделать не подвергая опасности стабильность собственного блока во главе с СССР. В ГДР в 1953 разразился экономический кризис и в Политбюро обсуждали возможность отменить или ослабить самые драконовские меры сталинской политики, например коллективизацию (понятно что речь не об СССР). Даже возникла идея объединенной и нейтральной по статусу Германии. Но Хрущев выступил противником это идеи, не желая расставаться ни с социализмом хоть на части территории Германии, ни с блоком социалистических стран в Европе. Когда ФРГ вступила в НАТО, именно Хрущев подал идею военного союза социалистических стран в Европе в качестве противовеса. Он хотел детанта с западом, но не в позе «лапки кверху».
И вот тут решающее значение приобретали страны третьего мира. В октябре 1955 Хрущев поехал в длинное пропагандистское турне по Индии, Бирме и Афганистану. Идея Хрущева была в следующем. Наличие атомной бомбы у СССР и у США делает прямую военную конфронтацию невозможной и СССР должен искать другие пути противостояния с западом и этими самыми путями доказывать что социалистическая модель лучше. А страны третьего мира – лучшая арена для таких соревнований. В Индии Хрущев произнес речь в которой бросил вызов лидерами коллективного запада: «Я обращаюсь к главам капиталистических государств. Давайте соревноваться мирно, без войн.»
СССР стал устанавливать дипломатические, экономические и культурные связи со странами Азии, Африки и Латинской Америки. В только что получивших независимость Гане, Гвинее-Конакри и Мали советские эмиссары рассказывали местным о «социалистической модели развития» — тяжелая промышленность, большие коллективные хозяйства на селе, и т.д. Советские ученые достали из загашника концепцию «некапиталистческого развития» и стали доказывать что прыгнуть из феодализма в социализм минуя буржуазную промышленную революцию – возможно, при помощи СССР конечно. Таким образом возникали широкие возможности переманить на свою сторону таких национальных лидеров как Гамаль Абдель Насер и Кваме Нкрума.
(Дальше про двадцатый съезд, «оттепель», подавленную революцию в Венгрии и Суэцкий кризис)
В 1960 холодная война в Африке стала нагреваться из за событий в бывшем Бельгийском Конго (название после обретения независимости – Заир). Богатейшая с точки зрения полезных ископаемых страна величиной с две трети западной Ервопы, Заир обрел независимость в июле 1960 после второпях проведенных переговоров между бывшей метрополией (Бельгией) и основными националистическими партиями. Но через пять дней взбунтовалась армия, недовольная тем что им мало платят. Последовала всеобщая забастовка, в стране воцарились хаос и насилие. 11 июля Брюссель отправил десант, разумеется для восстановления порядка, а на следующий день, губернатор провинции Катанга Моиз Чомбе объявил что Катанга от Заира отделяется, мы пошли.
Первый демократически избранный премьер министр Заира, Патрис Лумумба, счел что это бельгийцы воду мутят пытаясь вернуть свою колонию в родную гавань и обратился за военной помощью к СССР, США и ООН, чтобы подавить мятеж в Катанге. К августу в Вашингтоне решили что Лумумба слишком часто смотрит в сторону СССР и начали планировать его свержение. В сентябре в результате переворота Лумумбра был отстранен от власти, а его место занял начгенштаба заирской армии Жозеф Дезире Мобуту. Из Мобуту американцы надеялись сделать свою беспроблемную марионетку. Лумумба был арестован, а всем советским и чехословацким дипломатам было велено покинуть Заир в течении 48 часов.
Заирские события расстроили Хрущева. Он считал что президент США Дуайт Эйзенхауэр сговорился с генсеком ООН Дагом Хаммерсшольдом у него за спиной и был раздражен неспособностью СССР помочь Лумумбе. О перевороте ему доложили на пути в Нью-Йорк произносить речь в ООН и все оставшееся время Хрущев фонтанировал идеями как реформировать должность генсека ООН чтобы люди типа Хаммерсшольда на нее не попадали. Западные действия в Заире подрывали его теорию что «мирное соперничество» с коллективным Западом в третьем мире возможно. И еще Хрущев понял что у СССР есть слабости – неспособность быстро перебросить в Африку много войск и нежелание вступать в прямую конфронтацию с США.
Одним из последствий заирского провала стало что СССР стал оказывать поддержку своим африканским союзникам более скрытно. В 1961 советские и чехословацкие разведывательные органы вместе оказывали поддержку Антуану Гизенга, который остался верным свергнутому Лумумбе и бежал в Стэнливилль (теперь Кисангани) с небольшим вооруженным контингентом. Воевать через местных прокси оказалось дешевле и не требовало публично ссориться с США. Как будет показано в следующих главах метод «шито-крыто» полюбился советским и чехословацким спецслужбам в их африканских операциях.
До сих пор историки спорят о мотивах Хрущева – с какими целями он полез в третий мир и в частности в Африку? Был он идеалистом или прагматиком? Да и возможно ли отделить одно от другого? Несомненно он был искренне убежден в том что социальная справедливость это необходимо, что СССР обязан помогать независимым странными и революционным движениям которые смотрят в сторону социализма. И еще он был во многом продуктом 1920-ых годов, когда Коминтерн находился в зените своей популярности. Это был пик антирасистких кампаний в СССР. Сейчас сложно в это поверить, но для многих людей этой формации сочувствие угнетенным расам стало частью мировоззрения. Хрущев верил что если вернуться к ленинским принципам, в том числе интернационализма (без этого вашего русского великодержавного шовинизма в сталинском исполнении), то социализм будет работать как надо и победит коллективный запад в глобальном противостоянии.
Коминтерновцы
В пятидесятые годы коминтерновцы составляли небольшую, но влиятельную группу в партийном аппарате. В основном это были люди из рабочих или крестьянских семей, уже пожилые, вступившие в партию незадолго до революции или сразу после. Многие воевали в гражданскую. Среди них были те кто попал под каток репрессий, но они не разуверились ни в социализме, ни в интернационализме и приняли политику Хрущева в третьем мире на ура.
Среди «поколения коминтерновцев» больше всех об Африке знал человек по имени Иван Потехин. Он родился в 1903 году в западной Сибири в старообрядческой семье. Вступил в партию, был комиссаром в армии, принимал участие в конфликте с Китаем из за КВЖД. В 1930 поступил в ленинградский Институт Восточных Языков, сначала изучал арабский, а потом решил что станет первым в СССР специалистом по Африке.
В тридцатые годы Потехин и собранная им команда будущих африканистов сделали мини-кафедру в коминтерновском Коммунистическом Институте Трудящихся Востока (КУТВ) и изучали, среди прочего, какие перспективы «некапиталистического развития» у континента. Но в 1936 его обвинили в троцкизме, наложили санкции по партийной линии и выгнали с работы – еще легко отделался по тем временам. После смерти Сталина Потехин продолжил главное дело свое жизни – советскую африканистику. Ему удалось основать отдельный НИИ и стать первым его директором.
Всю жизнь Потехин был сторонником деколонизации. В начале пятидесятых он сказал английскому журналисту Бэзилю Дэвидскону: «Я ученый. Исследовать и преподавать – вот моя работа. Но если меня позовут, я сменю перо на винтовку и буду сражаться за независимость Африки, как в гражданскую.» Потехин написал много академических работ на африканские темы и умер в 61 год подцепив в Гане, какую-то тропическую гадость.
В то время как Потехин был бесспорно самым знающим и международно уважаемым африканистом, самым влиятельным «коминтерновцем» в партийном аппарате был Борис Пономарев. В 1917 ему было 12 лет. Он родился в Зарайске и получил образование в МГУ и элитном Институте Красной Профессуры. В 1936 он стал помощником главы Коминтерна Георгия Димитрова, а в 1937 Пономарева обвинили в троцкизме и прочих смертных грехах. Стоять бы Борису Пономареву у стенки или сидеть за Полярным кругом, если бы босс за него не заступился.
В 1957 Пономарев был назначен главой Международного Отдела ЦК КПСС. Эта организация унаследовала некоторые функции распущенного в войну Коминтерна и в послевоенный период особым влиянием похвастаться не могла. Но после того как с середины пятидесятых Хрущев вплотную заинтересовался третьим миром, Международный Отдел получил несколько важных задач. Здесь перерабатывалась информация (как и из открытых источников, так и из не очень открытых) и составлялись справки по разным темам. Международный Отдел поддерживал отношения с иностранными компартиями, обрабатывал их просьбы о помощи и давал рекомендации ЦК КПСС. Кроме того, Международный Отдел отвечал за распределение этим самым иностранным компартиям выделяемых из советского госбюджета средств.
Нельзя сказать чтобы Международный Отдел совсем не имел соперников. Пономарев был протеже ископаемого партийного идеолога Михаила Суслова, но ножах с Андреем Громыко который много лет занимал пост министра иностранных дел. Не сказать чтобы два этих ведомства (Международный отдел ЦК и МИД) были прям все время на ножах, но иногда их интересы вступали в конфликт. Но в вопросах африканских антиколониальных движений именно Международный Отдел обладал решающим голосом. По воспоминаниям коллег Пономарев был догматичным, но искренним интернационалистом и не боялся брать на работу людей пострадавших от репрессий в сталинское время. Одним из таких стал Ростислав Ульяновский. В 1961 Пономарев назначил Ульяновского заместителем по афро-азиатским делам.
Тем временем советские спецслужбы работали над тем чтобы проводить политику своего руководства тайными методами. Разведкой в КГБ занималось так называемое Первое управление. После двадцатого съезда эту спецслужбу которую боялись все советские люди, ждал мощный кадровый перетряс. Многих «стариков» сталинской закалки ушли на пенсию, а их место заняли молодые. В 1958 Хрущев поставил руководить КГБ своего протеже Александра Шелепина. Под его руководством Первое управление стало активно работать в странах третьего мира. Было основано много новых резидентур в африканских, азиатских и латиноамериканских столицах. Хотя Международный Отдел и КГБ в лице Первого управления не всегда были согласны, решения принимались исключительно в Москве, большинство – в Кремле и на Старой Площади. Лишь немногие решения по разведывательной и подрывной деятельности в странах третьего мира принимались на Лубянке.
Не менее важную роль играла военная разведка, ГРУ. Начальник ГРУ подчинялся напрямую министру обороны, соответственно цели ГРУ диктовались приоритетами вооруженных сил. Аналитика ГРУ ложилась на стол Международному отделу. Очень часто в Африке офицеры ГРУ были задействованы больше чем агенты КГБ – в качестве военных советников, инструкторов и экспертов.
В 1962 ЦК КПСС назначил начальником ГРУ генерал-лейтенанта Петра Ивашутина. Сын брестского железнодорожника, он стал настоящим зубром контр-разведки. Во главе ГУРа он провел 24 года и сильно повысил профессиональный уровень управления. Много написано о соперничестве ГУР и КГБ. Часто они смотрели на происходящее с разных углов и это отражалось на анализе разведданных. Ивашутин, хоть и сам когда-то служил в КГБ, был невысокого мнения о своей бывшей конторе и считал что в разведке важен сначала профессионализм, а уже потом соображения политического характера и уж совсем не важны аппаратные игры. По крайней мере в вербовке агентов ГРУ были профессиональнее и разборчивее КГБ, но важно помнить что оба агентства действовали в одной и той же песочнице и похожими методами.
Поколение войны
Следующее поколение отличалось от коминтерновцев. Рожденные между двумя мировыми войнами, они не застали ни революцию, ни гражданскую войну. Но безыдейными их было назвать нельзя. Эти люди выросли в самый разгар пропагандистских кампаний первой половины тридцатых и искренне сочувствовали угнетенным колониалистами небелым народам. Но главным опытом который их сформировал стала вторая мировая война. Многим пришлось немало пережить будучи подростками; многие потеряли близких людей. На их глазах их страна сначала победила, потом отстраивалась из руин и они ей по праву гордились. Еще более это чувство усилилось с запуском первого спутника Земли, а потом с полетом в космос первого человека.
Это поколение по разному реагировало на развенчание Хрущевым культа личности Сталина. Некоторые были в ужасе от Большого террора и обрадовались обличением Хрущева, но это совсем не означало разочарования в социализме. Многие искренне считали что Сталин «исказил ленинские принципы», заменил идеализм и равенство первых послереволюционных лет террором и бюрократизацией. Но для некоторых Сталин был тем кто построил им социальный лифт и привел свой народ к победе в самой большой в истории войне.
Независимо от их воззрений на Сталина, хрущевский разворот к третьему миру предложил молодому поколению новые возможности. Большинство советских людей были по определению невыездные, а вот «международники» получали уникальный шанс – увидеть мир, погрузиться в другую культуру. Такие командировки открывали возможности для приобретения забугорных товаров. По этим причинам стать межуднародником было невероятно престижно, одной из самых крутых карьер доступных советскому человеку. МИД и разведки рекрутировали специалистов из престижного Московского Государственного Института Международных Отношений (МГИМО) и Института Военных Переводчиков. Оба этих учебных заведения могли позволить себе перебирать абитуриентами, брать лучших из лучших, что не мешало им практиковать абсолютно открытую дискрмиинацию. Женщин посылали зарубеж с большим скрипом и студентки составляли не более 10-20% обучавшихся в МГИМО. Их в основном распределяли в качестве переводчиц и преподавателей. Евреи к МГИМО даже близко не подходили. Но даже среди принятых в МГИМО существовало социальное расслоение. В пятидесятые годы их можно было разделить на три группы: дети партийной элиты, ветераны войны которым полагались определенные льготы и самая многочисленная подгруппа – не москвичи, парни и девушки из обычных семей. Последние были внизу социальной пирамиды и готовы работать в любых странах и любых условиях по окончании курса обучения. Наиболее престижными считались европейские языки и задания – это как правило доставалось детям влиятельных родителей. «Трудные» языки – арабский, хинди, китайский – обычно доставались иногородним студентам из простых семей. (Автор знаменитых книжек «Ветка сакуры» и «Корни дуба» Всеволод Овчинников изначально был китаистом. Он приехал в Москву из Ленинграда в середине учебного года, влиятельных родственников у него не было. Не хотели принимать, но сам попросился на китайское отделение. Тогда еще не было понятно кто победит в схватке Чан Кайши и Мао Дцзэдуна, а учить иероглифы никто из более элитных студентов не хотел). Те люди которым суждено было сыграть решающую роль в связях СССР с антиколониальными движениями в португальской Африке были вот такие – амбициозные выходцы из простых семей, готовые носом землю рыть чтобы проявить себя.
Одним из таких стал Петр Манчха, глава африканской секции в международном отделе. Грек по национальности, он приехал поступать в МГИМО из Украины, а после школы некоторое время работал в совхозе механизатором и отслужил на флоте в Севастополе. После окончания института ему поручили связи с Албанией в Международном отделе ЦК. Помимо собственно Албании, он занимался связями через Албанию с греческими коммунистическими партизанами, исходил и изъездил всю греческо-албанскую границу, верхом и пешком. Когда советско-албанские отношения захирели, Манчху поставили руководить всем африканским проектом в том же Международном отделе. Под его началом трудилось несколько десятков референтов, то есть углубленных специалистов по конкретным странам и регионам.
Первым референтом по португальским владениям в Африке стал Петр Евсюков. Он родился в 1921 в Харбине и мальчиком родители привезли его в Москву. Воевал, был дважды ранен. После войны закончил в Военном Институте Иностранных языков, потом работал в издательстве переводчиком с португальского. В 1961 Манчха взял его на работу в Международный Отдел – знающих португальский язык среди подходящих по анкетным данным для работы в Международный Отдел людей было раз-два и обчелся. Как и многие люди его поколения, Евсюков считал что деколонизация это исторически обусловленный процесс и обязанность социалистических стран содействовать этому всеми силами. Военный опыт помогал Евсюкову и в общении с представителями африканских партизан, и с представителями собственно советских вооруженных сил.
Ни одно событие так не символизировало оптимизм пятидесятых как шестой Всемирный Фестиваль Молодежи и Студентов в Москве. Он состоялся через год после секретной речи Хрущева с разоблачениями Сталина и собственно фестиваль задумывался как праздник новой эры очищенного от сталинизма социализма. Впервые за много лет (точно впервые с конца войны) советским гражданам сказал что можно изучать иностранные языки и общаться с иностранцами, что это не признак того что человек шпион. ЦК Комсомола подготовил впечатляющую программу спортивных и культурных мероприятий чтобы показать СССР в лучшем свете. Улицы летней Москвы на два месяца превратились в карнавал где миллионы советских граждан и тысячи иностранцев знакомились, разговаривали, танцевали, обменивались сувенирами и влюблялись. На этом фестивале обычные советские люди впервые увидели африканцев и вокруг каждого человека с темной кожей собиралась восторженная толпа.
Глава 2. Революционеры
«Португалия – страна не маленькая» — так было написано на карте выставленной на Первой колониальной выставке в Порту в 1938 году. Карта демонстрировала португальские колонии – Анголу, Мозамбик, Гвинею-Бисау, Капо Верде, Сао Томе и Принсипе и Макао – наложенными на карту Европы. Таблица приложенная к карте гласила что колониальные владения Португалии по площади составляют больше чем Испания, Франция, Англия, Италия и Германия вместе взятые. Инициатором и директором выставки стал Энрике Гальвао, который еще не раз будет упоминаться в нашей истории. Выставка насчитывала сотни павильонов где демонстрировались колониальные достижения Португалии и приняла около миллиона посетителей. Это было невероятно успешное пропагандистское мероприятие для только что начавшегося авторитарного режима во главе с премьер-министром Антонио Оливейра де Салазаром.
Когда-то королевство Португалия на фоне других европейских стран действительно было небольшим, но именно португальцы положили начало европейскому «веку географических открытий». В поисках экономических возможностей и легендарного христианского владыки Пресвитера Иоанна португальцы забрались в пятнадцатом веке дальше всех своих современников. Сын правящего короля Жуана Первого Энрике (по прозвищу Мореплаватель) курировал и спонсировал строительство каравелл – легких, маневренных, приспособленных для долгих плаваний, чудо тогдашнего кораблестроения. В 1455 португальцы поставили свой флаг на необитаемом архипелаге Капо Верде. В 1482 Диого Кан добрался туда где река Конго выходит в Атлантический океан и первым из европейцев описал королевство Конго, которое тогда занимало территорию современных северной Анголы и юго-западного Заира. В 1497 Васко де Гама достиг Индии, обогнув Африку.
В Африке португальцы использовали тактики уговора, подкупа и принуждения чтобы распространить свое влияние. Например тогдашний властитель Конго крестился сам, его примеру последовал двор и католические миссионеры действовали в стране беспрепятственно. А вот к югу в королевстве Ндонго власть относилась к пришельцам с большой подозрительностью. Португальцы долго пытались подчинить их силой, последовала череда войн и наиболее успешно население того что сейчас называется Анголой сопротивлялось под предводительством королевы Нзинги (1583-1663) (Сама Нзинга кстати крестилась под именем Анна и писала на португальском, что совершенно не мешало ей возражать против разграбления португальцами ее страны). Ее титул «нгола» белые ошибочно приняли за название страны и назвали всю местность Ангола. На восточном берегу Африки португальцы постепенно вытеснили арабских и суахилиязычных мусульманских работорговцев и сделали перманентный гарнизон на острове Мозамбик. С восточного побережья потоками шли в португальскую Индию золото, слоновая кость и рабы. К девятнадцатому веку Португалия обладала сетью торговых факторий по побережьям Африки и Азии. Но вглубь африканского континента никто не совался, незачем было – рабов привозили африканские же работорговцы прямо на побережье.
Повсеместная отмена рабства крупными европейскими игроками и начало промышленной революции подвигли Португалию пытаться сделать свое управление колониями более конструктивным. На Берлинской конференции 1885 года те самые крупные европейские игроки поделили сферы влияния в Африке между собой. Частично с британской поддержкой Португалия получила контроль над Анголой, Мозамбиком и Гвинеей-Бисау. В Лиссабоне надеялись соединить западные и восточные африканские владения в одну территорию. Однако это противоречило британским планам установить свой протекторат по все длине континента с севера на юг, от Каира до Кейптауна. В 1890 Лондон выкатил Лиссабону ультиматум: уйдите со спорных территорий или будем воевать. Тягаться с британской армией португальская была не в состоянии и пришлось убраться. Вся Португалия пережила это как национальной позор и это стало одним из факторов падения монархии в 1910. Как самая бедная из европейских стран, Португалия проиграла «гонку за Африку».
Распространение формального контроля дальше побережья было тесно связано с желанием эксплуатировать дешевый труд коренного населения. Рабочие руки требовались везде – на рыбных промыслах вдоль побережья, на плантациях, на строительстве шоссе и железных дорог. В конце 19-ого века Ангола начала экспортировать кофе, сахар и каучук, а Сао Томе – какао. Португальцы начали строить железные дороги соединявшие порты на побережье с горнодобывающими предприятиями в глубине континента. В Анголе бенгуэльская железная дорога везла медную руду из Заира в порты Бейра и Лобито на Атлантическом побережье. В Мозамбике ту же медную руду везли из соседних колоний Южная Родезия (будущий Зимбабве), Британский Наясаленд (будущий Малави) и Южно-Африканского Союза в порты Лоренсу Маркиш (будущий Мапуту) и Бейра. Взамен на уплату торговых пошлин в порту Лоренсу Маркиш португальцы разрешили англичанам набирать в Мозамбике рабочую силу на золотые прииски Трансвааля. Хотя на бумаге рабство было отменено, в реальности мало что изменилось. Например на плантациях какао в Сао Томе условия были такие что главные европейские производители шоколада братья Кэдбери столкнулись с правозащитной кампанией и бойкотом в своей продукции в 1909 году.
После того как в 1910 пала монархия, правители Первой Республики хотели придать своим колониальным устремлениям рациональный и прогрессивный характер. Они всерьез взялись за искоренение работорговли, снизили протекционистские тарифы и дали колониальной администрации полномочия и бюджеты для социальных проектов. Небелое население колоний было поделено на «туземное» и «цивилизованное». Все «туземцы» кто не имел дохода от выращивания плантационных культур были обязаны три месяца в году отрабатывать на государство. Но это не помогло. К 1916 колониальные финансы посыпались, а доля колониальных товаров в португальской экономике оставалась низкий. 28 мая 1926 года группа офицеров устроила в Лиссабоне переворот покончивший с Первой республикой.
В 1928 хунта поставила на место министра финансов Антонио де Оливейра Салазара и поручила ему разгребать экономический коллапс. Салазар родился в 1889 в Вимиеро (северная Португалия) в очень религиозной крестьянской семье. Учился в церковно-приходской школе, потом поступил в университет города Коимбра, где изучал экономику и юриспруденцию. Дельный экономист, Салазар справился со своей задачей и в 1932 стал премьер-министром. Его правление продолжалось до 1968, когда он перенес инсульт, но и тогда прислуга и окружение не решались сказать ему правду. Аскетичный до предела, ультраконсервативный католик, Салазар не был женат и не имел детей. По его руководством возникла «унитарная и корпоративная республика» (так в Конституции) получившая название Эстадо Ново – Новое Государство. Партия которую представлял Салазар стала единственно правящей, а потом вообще единственной. Профсоюзы разогнали, полиция получила широкие полномочия для расправ с диссидентами. В обществе правили бал клерикализм и патриархат, обязательное школьное образование ограничивалось начальной школой – действительно, зачем же больше, от книжек только ненужные идеи в голове.
Имперство было одним из столпов политической доктрины Салазара, его видения какой должна быть Португалия. Колонии должны были давать дешевое сырье для португальской промышленности и служить рынком для сбыта португальских товаров. Была принята серия законов с целью усложнить проникновение в колонии иностранного капитала. Экономика все больше приобретала черты командной – в Лиссабоне решали сколько выращивать хлопка, кофе, чая, риса, сахарного тростника и маиса и по каким ценам вывозить. На дворе тридцатые годы, почти все тогда увлекались протекционистскими мерами
Японские завоевания в Азии в 1930-1940 годы создали нехватку специфического колониального сырья (например, каучука) и это подстегнуло спрос на дешевый труд африканцев. По сути большинство из них превратили в государственных крепостных с барщиной и оброком. Колониальная администрация раздавала квоты вождям и старостам, что приводило к злоупотреблениям. По Закону о Колониях 1930 все население поделили на индиженас (местные) и но индеженас (неместные). Последняя категория состояла из белых европейцев, метисов и немногих африканцев которых называли ассимилядо. Африканец в статусе ассимилядо имел такое же португальское гражданство как белый, что означало свободу от барщины и оброка, право голосовать на местных выборах и хоть какой-то доступ к медицине и образованию. Стать ассимилядо было непросто. Нужно было служить режиму, иметь определенный уровень дохода, хорошо знать португальский язык, быть воцерковленным католиком (последнее требовалось не везде). Немудрено что количество ассимилядос в колониях было ужасающе низким, какие-то единичные проценты от всех африканцев.
Образовательная система была организована так чтобы ассимилядос воспроизводили сами себя, но чтобы их число не увеличивалось. В школы их детей принимали по остаточному принципу после белых и метисов. Было некоторое количество частных школ под руководством протестантских миссионеров. Колониальная администрация им всячески мешала и издавала различные законы с целью преградить африканцам доступ в эти школы и загнать их в школы администрируемые лояльной государству католической церковью. Никто не делал секрета из того факта что в протестантских школах черные могут набраться вредных идей, а в католических из них воспитают покорных и лояльных. В конце пятидесятых школы посещало лишь восемь процентов детей в Анголе, два с половиной в Мозамбике и семь в Гвинее-Бисау.
Уникальное место среди африканских колоний Португалии занимал Капо Верде (до 1986 по-русски официально писалось Острова Зеленого Мыса). Когда эти острова открыли в 1460 году, они были необитаемыми. Климат там был засушливый и не годился для больших плантаций. Поэтому корона предоставляла белым поселенцам торговые и финансовые льготы и архипелаг превратился в что-то типа Сингапура (в контексте колониальной империи, понятно). Долгое время архипелаг был хабом работорговли. Большинство рабов уезжало дальше, а те кто оставался работали на сельском хозяйстве чтобы прокормить население, а это другой тип хозяйства чем плантация. Поэтому рабство на островах принимало более мягкие формы чем в других колониях. Согласно переписи 1950 года почти семьдесят процентов населения архипелага составляли метисы, более четверти – чернокожие, а белые лишь два с половиной процента. Все каповердийцы получили обозначение «неместные» и в результате получили доступ хоть к какому-то школьному образованию. Это позволило им получать низшие посты в колониальной администрации по всей империи. Однако этот особый статус не спас островитян от трудностей и бед. Бесконечные засухи порождали регулярные вспышки голода и отток населения на материк.
Переход к формальному колониализму в девятнадцатом веке требовал капиталовложений, а денег на такие вещи у Лиссабона не было. Лишь когда вторая мировая война отрезала азиатские рынки колониальных товаров от Америки и Европы, Португалия с ее африканскими владениями на этом слегка поднялась. Но та же вторая мировая подтолкнула колонии по всему миру требовать независимости, а образованные круги в метрополиях – критиковать наиболее одиозные практики управления этими самыми колониями. На закрытой сессии того что в Португалии было вместо парламента в 1947 году тот самый Энрике Гальвао, куратор колониальной выставки, обрушился с критикой на практику принудительного труда в колониях, которая вынуждала население бежать в колонии других европейских стран. Барщина и оброк, принудительный труд африканцев оставались частью жизни в колониях до начала шестидесятых. Именно в таком климате формировались личности людей которые бросят вызов колониальному порядку.
На фото гравюра “Жуакин де Албукерке берет в плен Гунгуньяну”, 1895 год. Автор неизвестен.
.
Де Албукерке был первым португальским губернатором Мозамбика, такой португальский Сесиль Родс. В Новом государстве он был национальным героем, образцом для подражания, в его честь называли улицы и выпускали купюры. Он покончил с собой когда король Карлуш I не последовал его рекомендациям.
В тени Салазара: цветные интеллектуалы в португальской Африке
В чем-то португальский колониализм был похож на английский, французский или бельгийский, а в чем-то был уникален. Португальцы были первыми кто исследовал африканское побережье и это породило целый класс креолов которые продолжали распространять португальское влияние дальше вглубь континента, даже без прямых указаний из метрополии. Это были метисы, афропортугальцы, потомки солдат, купцов и ссыльных преступников. Независимо от цвета кожи эти люди самоопределялись как португальцы в культурном плане: говорили по португальски, были католиками, носили европейскую одежду и обувь. (Если кто-то помнит, в «Пятнадцатилетнем капитане» показан такой афропортугальский метис, но он как раз одет в смесь африканского и каких-то старых европейских тряпок, что в глазах автора служит признаком полной деградации и распада личности).
Изменения в колониальном управления конца девятнадцатого начала двадцатого века толкнули креолов на обочину. Белое население колоний выросло с 13000 в 1913 до 43000 в 1927 в Анголе и с 11000 в том же году до 175000 в 1928 в Мозамбике. Креолам приходилось конкурировать с белыми за одни и те же рабочие места – чиновников, священников, низших чинов в армии и полиции и квалифицированных рабочих. Угадайте с трех раз в чью пользу эта конкуренция была устроена. Иерархический расовый порядок стал более официальным, обюрократился и это лишило креолов тех немногих лазеек и социальных лифтов что у них раньше были. Как это обычно бывает, сообщество дискриминруемых объединилось и стало протестовать, вырабатывая в процессе собственную идентичность. Правительство Первой республики (между монархией и Салазаром) сначала не видело в этом никакой проблемы, но потом стало пытаться обезглавить это движения, депортируя наиболее ретивых активистов в Португалию.
Новое поколение городских африканцев сформировавшееся в межвоенный период были во многом похожим на родителей. По большей части они занимали в колониальном обществе слегка привилегированное положение – на фоне общей массы. Родители там были в основном белые воротнички или владельцы мелких бизнесов. Они старались дать своим детям какое-никакое образование. Но чем это новое поколение отличалось от родителей это постепенным дрейфом в сторону африканской самоидентификации. Посмотрим для примера на биографии Амилькара Кабраля, Марселино дос Сантоса, Марио Пинто де Андраде и Агостиньо Нето.
У Амилькара Кабраля было достаточно типичное детство для кабовердийца периода между двумя мировыми войнами. Он родился в 1924 в городе Бафата в Гвинее Бисау, куда его родители приехали с Кабо Верде на работу. Родителей звали Ювеналь Антонио де Коста Кабраль и Ива Пинель Эвора. Ювеналь работал учителем, а Ива владела небольшой гостиницей. Когда Амилькару было девять лет, семья вернулась на родину. Родители развелись, дети остались с матерью, отец не помогал, мать колотилась на нескольких работах, но все-таки сумела послать Амилькара в школу второй ступени и не отправила зарабатывать.
Отрочество Амилькара совпало с кабовердийским литературным ренессансом. Как грибы после дождя возникали самодельные литературные журналы, островитяне вдруг осознали что у них может быть своя литература, а не только то что с опозданием на год-два приходило из метрополии. Амилькар отличался повышенной писучестью и рано начал публиковаться. Учился он отлично (иначе как смотреть матери в глаза) и получил счастливый билет – направление изучать агрономию в Лиссабон за государственный счет.
Там в Лиссабонском университете собрался кружок молодых ребят из колоний. Одним из них был Марселино дос Сантос. Он родился в мозамбикской провинции Лумбо в семье Фирминдо и Тересы дос Сантос. Вскоре семья переехала в столицу Лоренсу Маркиш (теперь Мапуту). Среди других колоний Мозамбик имел репутацию дикого запада подальше от начальства, колониальная администрация там была достаточно пассивна. Фирминдо работал автомехаником и был активистом местной общественно-политической организации Африканская Ассоциация. В 1947 Марселино отправили учиться в метрополию, где он делил комнату с Кабралем.
Там же тусил анголец Марио Пинто де Андраде. Так же как Дос Сантос, он родился в провинции, но вырос в колониальной столице, Луанде. Социальная структура межвоенной Луанды была достаточно сложной. Там жила община чернокожих ассимилядос, которые уже несколько поколений назад утратили всякую связь с африканской деревней, даже язык забыли. Но были и новоприбывшие, вроде родителей Марио – тоже ассимилядос, но более недавние, говорившие дома на двух языках – мбунду и португальском. В Луанде была достаточно крупная колония методистских миссионеров и они обучали всех кто хотел учиться. Детство Марио прошло достаточно благополучно. Его отец работал клерком в банке, мальчик учился в смешанных (в смысле расы) школах. Марио любил читать, особенно почему-то русскую классику в переводах на португальский.
И все же даже такая привилегированная семья ощущала себя вторым сортом по сравнению с белыми. Достаточно сказать что власти предписали их семье освободить дом чтобы белые туда заселились. Пришлось переехать в район поплоше, но Марио и тут друзей нашел. С другими молодыми людьми он смотрел вестерны в кино, слушал по радио джаз и бразильскую музыку, и гонял мяч на пустыре. В 1948 он получил стипендию на изучение гуманитарных наук в лиссабонском университете.
К их кружку примкнул еще один анголец – Антонио Агостиньо Нето. Так же как Марио де Андраде, он принадлежал к народности мбунду. Агостиньо был из самой что ни на есть интеллигентной семьи – отец методистский пастор, мать учительница. Он учился в лицее и отец устроил его подрабатывать секретарем к своему начальнику, методистскому епископу. Агостиньо не давал патрону ни малейшего повода для недовольства, тот охарактеризовал юношу как «серьезного, умного и добросовестного». До отъезда в университет в Лиссабон Нето еще успел поработать чиновником в провинциальном отделе здравоохранения. Насмотрелся он там всякого, а в 1947 уехал изучать медицину в метрополию.
Всех основных действующих лиц истории антиколониального движения в португальской Африке – Марселино дос Сантоса, Агостиньо Нето, Марио де Андраде и Амилькара Кабраля – объединяли похожие социальные и экономические условия в которых они сформировались. Они все были из семей ассимилядос и выросли в крупных по африканским меркам городах. Их семьи имели некоторые привилегии по сравнению с большинством африканцев, но в элиту им был путь прочно закрыт. Задача того социального слоя к которому принадлежали родители наших героев было обслуживать интересы той самой элиты. Всем им с детства давали понять, что они всегда будут стоить меньше чем самый опустившийся белый португалец. И если крестьянам было в общем-то все равно, лишь бы не били и не драли три шкуры собирая налоги, эта немногочисленная прослойка африканской городской интеллигенции сумела отрастить чувство своего человеческого достоинства – а значит и способность испытывать боль от каждого удара по этому самому достоинству.
Развитие африканского национализма – от возвращения к национальной культуре до цели политической независимости
Вторая мировая война и период после ее окончания привели режим Салазара в состояние кризиса. В войну Португалия оставалась нейтральной и ее инфраструктура и экономика не подверглись разрушениям. Но экономика дышала на ладан, распорядиться прибылями военных лет как следует не сумели. На фоне того что населению было бедно и трудно стала набирать популярность объявленная вне закона коммунистическая партия. Коммунисты и другие анти-салазаристские партии объединились во Движение за Демократическое Единство. Под его давлением правительство Салазара пошло не некоторые реформы, но через три года испугалось и снова закрутило гайки. В колониях заморозки после кратковременной оттепели тоже почувствовали.
Однако никто не решался вслух критиковать португальскую политику и причиной тому была стратегическая ценность Азорских островов удобно расположенных посреди Атлантического океана. Эти острова находились во владении Португалии и во время войны использовались англичанами и американцами как пункт дозаправки и пополнения запасов. Разгоралась, no pun intended, холодная война и доступ к Азорским островам стал одной из причин почему Португалию в 1949 пригласили в НАТО. Каждый получил что хотел – США базу на Азорских островах, Португалия военную помощь. Официальный Лиссабон на голубом глазу утверждал что в отличии от англичан, французов и бельгийцев португальцы интуитивно понимают «тропическую душу» и поэтому в их колониях царят благодать и межрасовая гармония. Но за этим благостным фасадом выкристаллизовывалось недовольство и кружок молодых темнокожих студентов в Лиссабоне стал одним из его инкубаторов. (Дальше про довольно невинные формы культурного самовыражения вроде музыкальных ансамблей и литературных журналов. Власти начали это преследовать чем подтолкнули активистов к более радикальным идеям)
Марксистские идеи стали популярны у африканских националистов после окончания второй мировой войны. Социализм казался привлекательнее капитализма по нескольким причинам. В контексте Африки капитализм был прочно увязан с колониальной эксплуатацией. Большинство африканских экономик экспортировали сырье и продукты сельского хозяйства и потому были особо уязвимы к глобальным флюктуациям вроде рецессий и депрессий. Однако многие африканские лидеры «поколения независимости» считали что социализм по советским лекалам для их стран не подходит. Многим подходящий для Африки социализм выглядел как сочетания государственных инициатив по развитию и частного капитала.
В Португалии коммунистическая партия была влиятельна в анти-салазаристском подполье и доминировала в молодежной организации этого подполья MUD Juvenil, что-то вроде комсомола. Понятно что наша четверка студентов этого всего не миновала. Распространяли марксистскую литературу, участвовали в агитационных кампаниях. Но отношения не были безоблачны. Африканцев раздражала что на первое место португальские белые коммунисты ставили борьбу с диктатурой, а не освобождение колоний. К 1957 партия дозрела до того чтобы включить независимость колоний в свою программу. Так или иначе, компартия преподала африканским студентам первые уроки подпольной работы, а некоторые, вроде АГостиньо Нето, ушли в это глубоко и надолго.
Марксистские идеи начали распространяться в городах португальских колоний. В Анголу марксистский тамиздат (изданный португальской, бразильской и уругвайской компартиями) в основном попадал с моряками которые совершали рейсы между тремя континентами. В 1955 была основана коммунистическая партия Анголы, но там быстро поняли что на одном марксизме народ под свои знамена не соберешь и стали созывать всех под антиколониальными лозунгами. И дело пошло.
К середине пятидесятых стало ясно что заниматься антиколониальным активизмом в метрополии – это опасно. Особенно это касалось любых связей с компартией. В 1951 Андраде, Дос Сантос и Нето было арестованы за возложение цветов к памятнику португальским солдатам погибшим в колониальных войнах – власти правильно расценили это как протестный жест. Отсидев положенное, Дос Сантос сделал ноги во Францию. За ним последовал и Марио де Андраде. Амилькар Кабраль вернулся в Африку и стал работать по специальности, агрономом, сначала в Гвинее-Бисау, потом в Анголе. Нето получил диплом врача, но все пятидесятые годы не вылезал из португальских тюрем за свою деятельность в коммунистической партии Португалии.
В колониях тоже стали закручивать гайки. К 1957 большая часть анти-колониальных активистов в Анголе находилась либо в эмиграции либо в тюрьме. Центр антиколониальной борьбы переместился в Париж. Именно отсюда Марио де Андраде, Марселино дос Сантос и другие активисты начали налаживать связи с социалистическими странами, в том числе с СССР.
Первые контакты: Ташкент, Пекин и «независимость в пути»
В Париже нашли приют африканские интеллектуалы из всех колоний, не только португальских. Когда Марио де Андраде туда приехал, он устроился в редакцию журнала «Презанс Африкен», основанного известным сенегальским писателем и теоретиком негритьюда Алиуном Диопом. Но между франкоязычными и португалоязычными африканцами скоро начались идеологические разногласия и они всплыли на поверхность когда Марселино дос Сантоса и Марио де Андраде пригласили в Ташкент, на первую конференцию писателей Азии и Африки. Она проходила всю вторую неделю октября 1958 года.
Ташкентская конференция стала несомненным успехом советской культурной дипломатии и дала Москве возможность близко пообщаться с некоммунистическими, но антиколониальными активистами. Участвовало 196 писателей и поэтом из пятидесяти разных стран, со всех континентов кроме Австралии. Эта была высокая трибуна с которой можно было всласть громить колониализм и экономическую эксплуатацию. Открыл конференцию сам Никита Хрущев и в своей речи подчеркнул важность развития национального самосознания у народов борющихся с капитализмом. Но за фасадом работа конференция осложнялась разными и зачастую противоречивыми повестками участников.
Алиуна Диопа с его журналом «Презанс Африкен тоже пригласили, но он выкатил такие условия что советский отчет для внутреннего пользования охарактеризовал его как «враждебного буржуазного националиста». Скорее всего советским куратором вообще не понравилась вся идеология негритьюда и ее упор на расовую справедливость, вместо социальной. Кроме того Диоп считал что литература должна быть независимой от государства. А вот Марио де Андраде считал иначе. Он вдрызг разругался с Диопом, поехал на конференцию в Ташкент и там толкнул пламенную речь на тему что национальное искусство не может цвести без политической независимости. Он познакомился со многими известными людьми включая Назыма Хикмета и патриарха пан-африканизма Дабл-ю-и-би Дюбуа. Вернувшись в Париж, де Андраде написал о ташкентской конференции хвалебную статью, назвал ее «литературным Бандунгом» (недавно в Бандунге было основано Движение неприсоединения) и критиковал тех фигурантов в африканской диаспоре которые туда не поехали.
(Дальше про то как Марио де Андраде начал переписываться с первом директором Института изучения Африки Иваном Потехиным. Потехин искал связей с «деятелями культуры, молодежными и массовыми организациями в вашей стране», а Марио де Андраде выяснял могут ли ангольцы приехать в СССР на обучение за государственный счет. Дальше про то как вышел сборник стихов Марселино дос Сантос в переводе на русский и поэтические чтения в библиотеки на улице Разина в Москве)
СССР был не единственным актором заинтересованным в умах и сердцах будущей элиты стран третьего мира. Китай стремительно набирал политический вес и отращивал глобальные амбиции. Пока был жив Сталин, народный Китай был союзником СССР, но после смены руководства в Москве и хрущевских разоблачений, между двумя коммунистическими гигантами черная кошка пробежала. В 1958 Мао начал «Большой скачок», форсированную кампанию по индустриализации и коллективизации сельского хозяйства. На международной арене Китай начал активно интересоваться «третьим миром». Руководство во главе с Мао сочло что может служить образцом социалистического строительства «для колониальных и полуколониальных стран» и в Китай начали приглашать африканцев.
Из «португальцев» первым поехал в Китай Марселино дос Сантос. До этого он уже съездил вместе с Агостиньо Нето в Бухарест на четвертый Всемирный фестиваль молодежи и студентов и был очарован теплым приемом который им там оказали – по контрасту с ежедневным расизмом в Португалии. Но поезда в Китай его просто потрясла. Дос Сантос много ездил по стране, и даже то что ему показали несказанно его поразило. Позднее он писал «пребывание в Китае – настоящая школа марксизма-ленинизма». По его стопам поехали другие молодые антиколониальные активисты и тоже пришли в восторг. Когда они приезжали в СССР и страны восточной Европы, они видели там общество свободное от расизма, но это общество все-таки было в массе своей белым. А вот опыт Китая конца пятидесятых реально демонстрировал как небелая, незападная страна пострадавшая от колониализма может мобилизоваться, догнать и перегнать. Большой скачок закончился массовым голодом и гуманитарной катастрофой, но откуда африканцам было это знать.
Альтернативные взгляды: Холден Роберто, национализм баконго и США
Разные регионы португальской колониально империи имели прочные связи с соседями оказавшимися во власти других европейских колониальных держав. Повсеместно люди уезжали из португальских колоний в соседние в поисках лучших условий работы или чтобы убежать от барщины на государство, которая стала просто нестерпимой при Салазаре. Уезжали из Мозамбика в Южную Родезию (позже Зимбабве) и в ЮАР работать на строительстве железных дорог и на приисках. Из периодических засух десятки тысяч кабовердийцев эмигрировали в Сенегал, Гвинею-Бисау и Анголу. У Анголы в свою очередь были исторические связи с Бельгийским Конго (впоследствии Заир) на севере и Северной Родезией (впоследствии Замбия) на востоке. К концу пятидесятых мигрантов набралось столько что они стали организовывать землячества и прочие формы взаимопомощи.
Одна из таких организаций была основана в Леопольдвилле (будущей Киншасе), столиец Заира. Ангольская община в Леопольдвилле насчитывала более пяти тысяч человек и в основном они принадлежали к народности баконго. Линия разграничения между бельгийскими и португальскими колониальными владениями разделила народ баконго. Те кто остались на бельгийской стороне выучили французский, а не португальский. Идеологически леопольдвилльские активисты отличались от тех что в Луанде. Они мечтали о возрождении королевства Конго, от коммунизма шарахались как от чумы, а за образец взяли Соединенные Штаты. В 1956 был основан Союз Народов Северной Анголы.
В Леопольдвилле всю эту деятельность возглавил человек по имени Холден Роберто. Он родился в 1927 в северной Анголе и был ребенком когда родители привезли его в Бельгийское Конго. Роберто отучился в школе при баптистской миссии и работал счетоводом на бельгийскую колониальную администрацию в Леопольдвилле. В 1958 Холден Роберто поехал на первую Всеафриканскую Народную Конференцию в только что получившей независимость Гане. Там он пообщался с более старыми и заслуженными антиколониальными действиями и те посоветовали ему сменить название организации, не ограничивать членство по региональному признаку. Так организация стала называться Союз Народов Анголы. Там же в Аккре Роберто познакомился с идеологом вооруженной антиколониальной борьбы Францем Фаноном и очень вдохновился его идеями.
Хотя Роберто находил идеи вооруженной борьбы с колониализмом привлекательные, это не мешало ему быть упоротым антикоммунистом и искать поддержки у США. В конце 1955 он впервые встретился с американским консулом в Леопольдвилле. Консул был так впечатлен молодым перспективным африканцем, что написал куда следует и ЦРУ назначило Роберто ежемесячную стипендию в шесть тысяч местных франков. Если верить самому Роберто, на него пытались выйти и советские, но им он, как правильный антикоммунист, отказал. В 1959 он отправился в Нью-Йорк чтобы выступать в ООН против португальского колониализма и налаживать связи с американскими чиновниками отвечающими за африканское направление.
Время для этой поездки было самое правильное. В конце пятидесятых Вашингтон как раз пересматривал свою политику в Африке. Хотя на официальном уровне США колониализм осуждали, многие чиновники, политики и разведчики были совсем не свободны от расистской прошивки. В первый свой срок президент Эйзенхауэр не так чтобы интересовался Африкой потому что считал что лучшей сценарий – это постепенная деколонизация по европейскому расписанию. Однако эта политика начала меняться после того как вице-президент Ричард Никсон съездил в 1957 в длинное турне по континенту и вернулся оттуда убежденный что Африка будет следующей ареной противостояния в холодной войне. Было решено поддерживать в Африке «конструктивные антикоммунистические, националистические и реформационные движения» и «противостоять коммунистическому влиянию».
Эйзенхауэра подвергалась критике от оппозиции за свою африканскую политику. Одним из таких критиков был Джон Фитцджеральд Кеннеди, тогда молодой сенатор. Кеннеди считал что с африканскими национальными лидерами надо разговаривать – или коммунисты их подгребут под себя. В июле 1957 Кеннеди прямо с трибуны Сената осудил американскую поддержку французской колониальной войны в Алжире. Все были более чем шокированы. В Париже и Вашингтоне цыкали зубом, а вот в Африке услышали и вдохновились. Кроме слов самого Холдена Роберто не осталось свидетельств что он встречался с Кеннеди. Однако Роберто действительно провел некоторое время в американских коридорах власти и зарекомендовал себя как правильный националист, что тогда означало – антикоммунист.
Серьезные различия между ангольскими националистами в Луанде и Леопольдвилле обозначены историками как важный фактор в дальнейшем развитии событий. Обе группы состояли из образованных элитариев, но отличались друг от друга в культурном, идеологическом и этническом плане. Условно «Луанда» состояла из представителей разных народов и там было немало афропортугальских метисов. Им понравился марксизм еще и потому что дал знамя под которым можно было объединить все это пестрое этническое разнообразие. А вот Союз Народов Анголы во главе с Холденом Роберто на самом деле представлял из себя союз народа баконго. Леопольдвилльцы привыкли к куда более жесткой расовой сегрегации (потому что бельгийцы упарывались по расовой сегрегации куда больше чем португальцы) и сама идея метисов им абсолютно чужда.
Кроме того так получилось что «Луанда» и «Леопольдвилль» тяготели к разным профессиям и занятиям. Регион северной Анголы в котором доминировали (насколько можно было при белых доминировать) баконго славился своим кофейными плантациями. Да, большинство из них принадлежало белым, но те африканцы кто выбился, тоже покупали доли в кофейных плантациях, а особенно удачливым удавалось выкупить всю. То есть ядро националистов в Леопольдвилле составляли, не смейтесь, мелкие плантаторы и управляющих на чужих плантациях. А в Луанде среди националистов преобладала обычная национальная интеллигенция – врачи, агрономы, учителя и т.д. Все это показывает насколько образование «Ангола» было слеплено из разных народов и разных культур. («Я его слепила из того что было»)
.
