По книге Самуэля Хельмана “Кто нас возглавит”
Хабад-Любавич. Европа, 19-й век
Династия Хабад Любавич:
- Шнеур-Залман из Ляд (1745-1812), он же Алтер (Старый) Ребе
- Довбер Шнеур (1773-1827), он же Мителер (Средний) Ребе, сын Шнеур-Залмана. Первый ребе Любавича.
- Менахем-Мендл Шнеерсон (1789-1866), он же Цемах Цедек, третий Ребе Хабада и второй Ребе Любавича. Племянник и зять Довбера.
- Шмуэль Шнеерсон (1834-1882), он же Махараш, четвертый Ребе Хабад-Любавич (в этом поколении Хабад и Любавич уже одно и то же). Седьмой сын Менахем-Мендла.
- Шалом Довбер Шнеерсон (1860-1920), он же Рашаб, пятый Ребе, второй сын Шмуэля
- Иосиф Ицхак Шнеерсон (1880-1950), он же Раяц, шестой Ребе, единственный сын Шалом-Довбера
- Менахем-Мендл Шнеерсон (1902-1994), он же Рамам, седьмой Ребе, зять и двоюродный брат Иосифа-Ицхака.
После смерти основателя хасиды Алтер Ребе разделились на две группы – одна пошла за любимым учеником покойного, Аароном Горовицем, другая за его сыном Довбером. Много лет у Алтер Ребе не было определенного наследника. Довбер покинул Ляды и обосновался в Любавичах, став таким образом первым Любавическим Ребе. Там он основал йешиву и к нему стекались сторонники.
Хотя у Довбера был сын Менахем-Мендл и дочери Менуха Рахель и Хая Муся, в конце своего пятнадцатилетнего правления, сын ему не наследовал. (Менуха Рахель эта самая легендарная ребецин из Хеврона). Получилось так что третьим ребе стал внук Алтер Ребе, сын его дочери Дворы Леи, и соответственно, племянник Довбера (Мителер Ребе). Звали его так же как кузена – Менахем-Мендл. В четырнадцать лет его женили на кузине, Хае Мусе. Таким образом Менахем Мендл стал своему предшественнику еще и зятем. Менахем Мендл рано потерял мать и рос в доме деда, Алтер Ребе. С детских лет он поражал окружающих благочестием и успехами в учебе, дед явно готовил его к чему-то экстраординарному.
Когда его дядя Довбер стал ребе, Менахем-Мендл, как пишут в хабадских источниках, «четырнадцать лет провел в уединении». Сейчас можно только гадать насколько это уединение было добровольным. Довбер, он же Мителер Ребе, все-таки имел конкурента в лице Аарона Горовица, да и наследовать такой фигуре как Алтер Ребе само по себе нелегко. Возможно что Мителер Ребе меньше всего был нужен под боком конкурент-племянник, который во многом его затмевал. Есть вариант, что Менахем-Мендла по тихому спровадили в изгнание.
В 1826, за год до смерти русские власти начали преследовать Мителер Ребе. (Я не нашла что ему предъявляли, если кто знает – пишите в комментариях). Тут Менахем-Мендл вышел из тени и развернул активную кампанию в защиту, писал письма, и т.д. Это очень усилило его позицию как потенциального преемника. Через год Мителер Ребе умер. Нельзя сказать что Менахем Мендл (будущий Цемах Цедек, по названию своего главного трактата) получил главенство сразу и не проявлял особой активности в этом направлении. У предыдущего Ребе остался брат и двое сыновей. Но их не окружал такой ореол тайны как Менахем Мендла и им не хватало харизмы. (У меня сложилось впечатление что в этой династии было принято не драться за корону, а друг другу ее уступать, как у Романовых 19-ого века). Как раз в это время умер лидер отколовшихся, Аарон Горовиц. Про Менахем-Мендла было известно что в некоторых принципиальных для хасидов вопросах он с Аароном Горовицем был согласен. Это позволило ему вернуть последователей Горовица под общехабадский зонтик, никак не ущемив их достоинства.
Уступая мольбам основной массы хасидов, 38-летний Цемах Цедек (теперь будем называть его так), согласился возглавить хасидут, но поставил условие – хасиды не должны его дергать с просьбами помолиться о материальных вещах и прочими приземленными вопросами. Это было неожиданное требование, но начало этой традиции положил еще Алтер Ребе – у него тоже был подобный подход. И трактат «Тания» первый Ребе написал именно что у каждого хасида был учебник жизни, с которым он мог бы сверяться, а не досаждать Ребе вопросами про каждый чих.
Цемах Цедек возглавлял Хабад Любавич 38 лет, до самой своей смерти в 1866 году. Росла репутация Цемах Цедека как галахического авторитета и мистика, а с ней росло и движение. Цемах Цедек не замыкался в своем дворе. Он первым организовал программу реабилитации бывших кантонистов и возвращения их к еврейскому образу жизни. (Где-то в середине 1850-ых отменили уголовную ответственность за отпадение от православия для насильно крещенных детьми. Бывшие кантонисты стали активно возвращаться к вере предков (кое-кто начал даже до), но в культурном плане были абсолютно обрусевшими, мало что помнили, частично забыли язык). И еще Цемах Цедек начал посылать по городам и весям своих эмиссаров, шлухим. Те основывали общины. К моменту его смерти Хабад распространился далеко за пределы Любавчей, вплоть до Эрец Исраэль.
(На мой взгляд автор совершенно зря делает из Мителер Ребе ничего не значащее интермеццо между Алтер Ребе и Цемах Цедеком. Понятно что религиозные аспекты деятельности первого Любавического Ребе я оценивать не могу, а вот социальные очень даже. Из Вики: В 1814 году организовал специальный совет по восстановлению разрушенных во время войны еврейских местечек. В 1815 году добился выделения в Херсонской губернии земель для основания еврейских колоний и в последующие годы занимался их организацией. В 1816—1817 годах основал общину Хабада в Хевроне, в Святой земле.)
* * *
У Цемах Цедека было семь сыновей и две дочери. Давайте их перечислим: сыновья – Борух Шалом (1804-1868), Иегуда Лейб (1811-1866), Хаим Шнеур Залман (1813-1879), Исраэль Ноах (1816-1883), Иосиф Ицхак (1822-1877), Яаков (умер в детстве) и Шмуэль (1834-1882) и дочери – Рада Фрейда и Двора Лея.
Надо сказать, что каждый из сыновей кроме первенца, Борух-Шалома, видел себя главой хасидского двора, пусть и в орбите отца. Борух-Шалом родился когда Цемах Цедек еще сидел в тени и никакого кронпринца из него не растили, к роли ребе не готовили. Конечно он прожил жизнь соблюдающего еврея, но занимался бизнесом, а не написанием алахических трактатов или руководством другими хасидами. Но седьмым Любавическим Ребе стал именно его правнук, Менахем-Мендл Шнеерсон. Тут официальная хабадская историография тут же начала лепить миф о том что отказ прадеда Ребе от наследования был ничем иным как признаком особой святости.
Когда Цемах Цедек постарел и ослабел, он сблизился со своим младшим сыном Шмуэлем. Жена Шмуэля, Ривка, исполняла все обязанности ребецин вместо умершей свекрови и ухаживала за свекром. Когда Цемах Цедек умер, братья не сидели шиву вместе, а каждый собирал вокруг себя миньян последователей. Хасиды ходили между миньянами и выбирали, как из коробки конфет – какая больше понравится. Через неделю после окончание траурного периода высплыло завещание Цемах Цедека в котором Шмуэль объявлялся первым среди равных и – как гром среди ясного неба – другим братьям запрещалось покидать Любавичи и основывать филиалы в других местах. То есть они должны были осуществлять коллективное руководство, но с Шмуэлем во главе. Но этому не суждено было сбыться.
Первым отпочковался второй сын Цемах Цедека, Иегуда Лейб. Он основал свой двор в местечке Копысь (Беларусь), но в течении года умер, будучи еще не старым, 55 лет. В Любавичах не то чтобы злорадствовали, но шептались по углам: вот что бывает с теми кто игнорирует волю отца и предыдущего Ребе. Иегуде Лейбу в Копысе наследовал его сын Шломо Залман, а двое других сыновей основали свои дворы в Речице и в Бобруйске.
Хаим Шнеур Залман, третий сын Цемах Цедека, первые три года после смерти отца провел в Любавичах, а потом вернулся в изначальную колыбель Хабада, в Ляды. Четвертый сын, Исраэль Ноах, отправился в Нежин в Украине, туда где был похоронен его дед (по матери), Мителер Ребе. Пятый сын, Иосиф Ицхак отправился в Овруч и основал хасидский двор там. Его дочь Штерна Сара стала матерью пятого Любавического Ребе, названного в честь деда – Иосиф Ицхак. Итак, в Любавичах остался Шмуэль, вроде как первый среди равных, но на тот момент каждый хабадский двор имел свои обычаи и практики и хасиды скажем в Лядах или в Нежине совершенно не считали себя обязанными все делать как в Любавичах. То есть хасидут Хабад распространял свое влияние, но не имел единого руководства.
У Шмуэля не получилось чем-то выделиться на фоне старших братьев, несмотря на титул «первый среди равных». Его недолгое, всего шестнадцать лет (1866-1882) правление, во время которого он к тому же подолгу болел, пришлось на очень бурное время в истории Российской империи и ее евреев (а когда оно не бурное?). Погромы, модернизация, аскала, зарождение сионизма. Многие евреи искали и находили способ поселиться вне черты оседлости или вообще эмигрировали из России. Шмуэлю не удалось придумать достойный ответ на эти вызовы. В исторической памяти Хабада о нем сохранилось на удивление мало сведений, даже официального изображения нет. (Я посмотрела на сайте Хабада на английском, действительно нет).
Возможно осознавая свои ограничения, Шмуэль ввел в идеологию и практику Хабада концепцию машпия («влияющий»). Машпия дублировал некоторые функции ребе – проводить групповые беседы, служить наставником в житейских делах рядовым хасидам. Видимо Шмуэль понимал что есть вещи которые ему не удаются, но это не значит что хасиды должны без этих вещей совсем остаться.
* * *
Хотя у Шмуэля было четыре сына и две дочери, ни сыновья, ни зятья изначально не проявляли энтузиазма наследовать его корону. Мир в который они пришли предлагал слишком много интересных альтернатив. Да и двор в Любавичах находился не то чтобы в состоянии упадка, но в как-бы в таком нейтрально-подвешенном состоянии. Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, требовалась огромная работа, а впрягаться никто не хотел.
Итак, четыре сына – Шнеур-Залман-Аарон, Шалом-Довбер, Авраам и Менахем Мендл. Два старших женились на своих кузинах, причем обеих звали Штерна. С Шаломом-Довбером в детстве случилось несчастье – его сексуально домогался его репетитор. Впоследствии у Шалома-Довбера пышным цветом расцвело то что мы бы сейчас назвали ПТСР. Оно будет проявляться в странных и неожиданных формах и все было настолько серьезно что что Шалом-Довбер (к тому времени пятый Любавический Ребе) консультировался с психоаналитиками Зигмундом Фрейдом и Вильгельмом Штекелем. Третий сын, Авраам, умер восьмилетним. Четвертый, Менахем-Мендл (1867-1942), при первой же возможности покинул дом и перестал соблюдать. Он был три раза женат, какое-то время жил в Париже и умер на Корсике. Много лет спустя Хабад перевез его останки в Цфат.
Кроме сыновей, у Шмуэля было две дочери – Двора Лея и Хая Муся. Мужа Дворы Леи звали Арье Лейб Гинзбург, мужа Хаи Муси – Моше Горенштейн. Ни тот, ни другой не проявляли никакого интереса к деятельности тестя и не стремились занимать какое-то положение при его дворе.
Когда Шмуэль, он же Махараш, он же четвертый Ребе умер, выяснилось что завещания он не оставил. Шнеур-Залман-Аарон по дефолту возглавил хасидут, как старший. В те годы никто не рассматривал Шолома-Довбера как потенциального Ребе. Еще молодой человек (на момент смерти отца 22 года), он отличался эмоциональной хрупкостью, отъединенностью от людей, странным поведением. Год после смерти отца он провел в одиночестве, отказывался принимать хасидов и получать их письменные просьбы (как бы одна из первых обязанностей Ребе или человека который метит на это место). А потом и вовсе уехал из Любавичей – на два года по Европе, лечить «нервную болезнь». Юная жена и маленький сын остались в Любавичах.
Следующие десять лет так все и тянулось. Погруженный в мистику и собственные переживания Шалом-Довбер не знал что с собой делать, периодически уезжал из Любавичей, возвращался, потом снова уезжал. А Шнеур-Залман-Аарон постепенно сумел признаться себе что жизнью хасидского ребе жить не хочет, а хочет заниматься коммерцией. Его модерновые привычки (читает газеты, жена завела дома комнантные цветы) стали раздражать паству. Кончилось тем что Шнеур-Залман-Аарон просто взял семью и уехал в Витебск, где занялся бизнесом. Руководство хасидутом перешло к Шалом-Довберу.
.
1) Алтер Ребе
.
2) Цемах Цедек
.
***
Хабад Любавич. Европа, 20-й век
Склонность Шалом-Довбера к странствиям и дальним поездкам пришлась как нельзя кстати. Прошли времена когде ребе мог безвылазно сидеть в своей провинциальной резиденции и ждать когда хасиды к нему приедут. Теперь ребе ездил к хасидам и не только к хасидам – ко всем евреям согласным его слушать и вот тут Шалом-Довбер был полностью в своей тарелке. Он постоянно ездил и таким образом вытащил Хабад в состояние «глобальный фактор еврейской жизни».
Однако Шалом-Довбер понимал что один не справится и умел делегировать. Чтобы было кому делегировать он основал в Любавичах йешиву Тохмей Тмимим (Опора Безупречных, если есть какой-то более принятый перевод, свистите в комментариях). Тут не просто обучали Торе, Мишне и Гемаре. Тут готовили будущих эмиссаров идеологии Хабада готовых ее активно распространять.
К тому времени как Шалом-Довбер стал Ребе, у него остался один-единственный соперник, Шмарьягу Ноах из Бобруйска. Шмарьяху был старше Шалом-Довбера и являлся потомком более старшего и заслуженного сына Цемах Цедека. Но единственный (и очень поздний) сын Шмарьяху погиб в гражданскую войну, что помогло склонить чашу весов к Шалом-Довберу. («Сын рабби» Бабеля это скорее всего собирательный образ и не имеется в виду именно сын Шмарьяху Ноаха Шнеерсона, но я вспомнила как над этим рассказом рыдала).
Скорее всего Шалом-Довбер не знал китайское проклятие «чтоб ты жил в эпоху перемен», но перемены в еврейской жизни — политические, социальные, идеологические — очень его расстраивали. Возможно это и подспудное желание передать обязанности Ребе кому-то более достойному подтолкнуло Шалом-Довбера говорить о скором приходе Машиаха и последующем избавлении. Сквозь тьму «последних лет перед Машиахом» ему светила надежда – успех его йешивы, энтузиазм его последователей. В этом Шалом-Довбер видел залог того самого избавления.
Однако он оставался непримиримым врагом любых попыток подтолкнуть это избавление человеческими усилиями. Из его письма:
Даже если бы сионисты были богобоязненными евреями верными Торе и даже если бы у нас были основания полагать что их цели достижимы, нам все равно запрещено их слушать и пытаться приблизить избавление своими силами. Мы даже не имеем право торопить избавление слишком частыми молитвами об этом. Это решение следует оставить Всевышнему. Что до сионистов, их планы построены на фантазиях и их цели никогда не будут достигнуты.
Нельзя сказать что ожидание Машиаха всегда занимало в хасидизме центральное место. Конечно это один из центральных догматов иудаизма, прописанных в тринадцати принципах Рамбама. Но до Хабада хасиды не отличались особым рвением в ожидании Машиаха именно потому что ребе во многом его заменял. Понятно что ребе помогал и советовал хасидам в житейских делах (чего никто не ждет от Машиаха). Однако он был во многом похож на Машиаха – харизматичный политически и религиозный лидер который приведет свою паству к безопасности и процветанию; может изменить приговор Небес, творить чудеса, и поднять самые повседневные акты до духовных вершин. Конечно Машиах придет и соберет всех в Иерусалиме, но пока ребе на месте и его династия продолжается, хасидам и так неплохо.
Согласно еврейской традиции, в поколениях непосредственно перед приходом Машиаха «увеличится наглость». Наверняка Шалом-Довбер усмотрел именно это в идеологическом разброде охватившем еврейское общество. Неслучайно йешива Тохмей Тмимим была основана через месяц после первого сионистского конгресса в 1897-ом году. Пятый Любавический Ребе готовился к серьезной схватке с сионизмом, либрелизмом и коммунизмом за еврейские умы и сердца.
Потом началась первая мировая война. Немецкие войска стремительно наступали и должны были вот-вот взять Любавич. Шалом-Довбер не боялся насилия (в ту войну немцы прилично себя вели) – но он боялся идей которые немецкая армия на своих штыках несла. (Кстати не зря боялся. Немецкие военные власти привлекли в армию своих немецких раввинов с университетским образованияем для налаживания контакта с местным населением. Среди них был Йосеф Цви Гирш Карлебах, ссылка на материал о нем в комментарии). В октябре 1915 Ребе перевез свой двор в Ростов-на-Дону, консервативный купеческий город, столица донского казачества, ни больше, ни меньше. Но он продолжал называть себя Любавическим Ребе, таким образом превратив это название в бренд привязанный к идеологии, а не к точке на карте. К концу правления Шалом-Довбера идеология Хабад-Любавич сформировалась вокруг трех принципов: 1) Машиах вот-вот придет 2) Если мы хотим чтобы он пришел быстрее, мы должны распространять идишкайт всем евреям 3) Кирув – главная задача Ребе и его «безупречных». Неважно кто наследник, все равно Машиах скоро придет и наследник не понадобится.
Но Машиах все не приходил, перемены бушевали кругом и с годами стало ясно что сионисты не такие уж фантазеры. (Дальше история с Декларацией Бальфура). Шалом-Довбер, пятый Любавический Ребе умер 21 марта 1920-ого года в Ростове-на-Дону. Ему наследовал единственный сын, Иосиф-Ицхак.
* * *
Иосиф-Ицхак (1880-1950) с детства знал что ему придется сменить отца. Шалом-Довбер подолгу отсутствовал и хасиды привыкли видеть в мальчике, а потом в юноше, естественную замену. Чтобы облегчить Иосифу-Ицхаку руководство всем Хабадом, отец женил его на кузине Нехаме-Дине, внучке Исраэля-Ноаха из Нежина, надеясь таким образом объединить нежинскую и любавическую ветви Хабада. Отец Нехамы-Дины, Авраам, не стал ребе, не хотел. Вообще в нежинском семействе много кто «сошел с пути», например всемирно известный скрипач и дирижер Иегуди Менухин был прапрапраправнуком Алтер Ребе именно по нежинской линии.
Иосиф-Ицхак начал свое руководство хасидутом в момент триумфа большевиков. Сначала падение Российской империи казалось хорошим знаком. Новая власть сняла с евреев все ограничения. (На самом деле это сделало еще Временное правительство после февральской революции, но не суть). Между концом гражданской войны и консолидацией власти Сталиным СССР пережил что-то похожее на оттепель, по крайней мере в культурном плане. Религиозные организации (кроме православных в которых видели орудие проклятого старого режима) до поры до времени не трогали. Но тут встала новая проблема. Всем евреям, кто хотел ассимилироваться в русскую культуру, революция дала такую возможность. Ассимилируйся, не хочу. Диспропорционально много евреев было членами революционных партий от эсеров до ВКП(б) и среди этих евреев было немало выходцев из хасидских домов, выпускников хасидских йешив. А многие решили ассимилироваться где-нибудь подальше от большевиков и отправились в Америку или в Палестину.
В надежде придать своим усилиям более глобальный характер, Иосиф-Ицхак переехал из Ростова в Ленинград. Скоро он понял что советская власть намерена бороться с религией во всех ее проявлениях. В случае с иудаизмом главным инструментом этой борьбы стала Евсекция (Еврейская Секция) ВКП(б) и ее глава Семен Диманштейн, бывший ученик йешив в Любавичах и Слободке и обладатель раввинской смихи. (Дальше про «судебные процессы» над хедером, обрезанием и т.д. Более подробно и развернуто у Бернарда Вассерштейна «Накануне обвала», ссылка в комментариях). В 1922-1923 было закрыто более тысячи хедеров, а последующее десятилетие – более 650 синагог.
Евреи в других странах с ужасом смотрели на происходящее в СССР и искали способ помочь своим единоверцам. Это обстоятельство укрепило положение Иосиф-Ицхака – ведь он был единственным главой крупного хасидута который никуда из СССР не уехал и продолжал свою деятельность. Его авторитет был таким что через него деньги советским евреям переводил даже Джойнт – абсолютно нерелигиозная организация.
14 июня 1927 года за Ребе пришли из ГПУ. Перерыли весь дом, всех присутствующих допросили, а потом сказали «Шнеерсон, следуйте за нами». Перед тем как его увели он подошел к кроватке своего внука, сына своей дочери Ханы и благословил его. Этот мальчик так и останется единственным внуком Иосифа-Ицхака. Если Машиах вдруг не придет, ему надлежало возглавлять хасидут после смерти деда, а регентом при нем должен был стать отец, зять Ребе, Шмарьяху Гурари.
Отсидел Ребе недолго (автор не упоминает Екатерину Пешкову, но я не могу ее не упомянуть), но ему хватило чтобы понять – следующий раз так не повезет. Он обосновался в Риге, откуда продолжал руководить сетью эмиссаров, посылать деньги и вообще стараться помочь евреям оставшимся во власти Москвы. Но Рига была совсем неподходящим местом для хасидского двора – она находилась под влиянием эпицентра оппозиции хасидизму Вильно. Иосиф-Ицхак стал подумывать а не переехать ли ему в Варшаву. Польша вообще и Варшава в частности всегда была хасидской вотчиной, но там было много своих ребе, которым конкурент в лице Иосифа-Ицхака Шнеерсона пришелся не ко двору. Ребе пытался зондировать почву устроив в Варшаве грандиозную свадьбу своей средней дочери Хае-Мусе и ее кузену Менахем Мендлу (это ноябрь 1928 года). Ничего из этого не вышло, хасидские сливки и их последователи эту свадьбу демонстративно проигнорировали. (Дальше про поездки Ребе в Палестину и в США)
В 1934 Иосиф-Ицхак переехал в Отвок, провинциальный городок в сорока километрах от Варшавы. Место было сонное и скучное, йешива Тохмей Тмимим дышала на ладан. Даже зятья Ребе не хотели там учиться. С ним осталась только старшая дочь Хана с мужем Шмарьягу Гурари. Средняя Хая-Муся и младшая Шейна-Соня жили в Париже где их мужья учились на инженеров. Ребе начал болеть. В 1936 году он перенес инсульт. Несомненно его терзали мысли кому оставить хасидут. Династия Шнеерсон не то чтобы выродилась, просто ни один ее представитель кроме Шалом-Довбера не захотел быть Ребе. У Шалом-Довбера был единственный сын. У того была три дочери. Два младших зятя Ребе интересовались светскими науками. Шмарьягу Гурари был абсолютно бесцветный и не годился на большее чем быть местоблюститетелем при своем сыне. Иосиф-Ицхак не дожил до времени когда его единственный внук вырастет, возьмет американское имя Барри, станет Modern Orthodox и будет судиться с Агудат Хасидей Хабад.
Дальше 1 сентября 1939 года. Спасение Ребе из оккупированной нацистами Польши с помощью американских евреев и Госдепа много где описано и я на этом подробно останавливаться не буду. 18 марта 1940 года на 97-ой пирс в Манхэттене сошли с корабля на американскую землю шестой Любавический Ребе Иосиф-Ицхак Шнеерсон, его мать, его жена, его старшая дочь Хана с мужем Шмарьяху Гурари и их шестнадцатилетний сын, библиотекарь Ребе Хаим Либерман, его габай Хаим Ходаков и 23-летняя сиделка Шейна Локс.
Ребе ждал Машиаха со дня на день, ведь все сходилось – ужасные испытания посланные еврейскому народу, измельчание поколений, непонятная ситуация с преемником. Ждал, но не дождался. 28 января 1950 Иосиф-Ицхак Шнеерсон скончался в Нью-Йорке от обширного инфаркта.
.
1) Ребе Рашаб
.
2) Ребе Раяц
.
***
Хабад-Любавич. Америка, 20-й век
(Дальше пару абзацев про то, что средней дочери Ребе Хае Мусе и ее мужу Менахем-Мендлу Шнеерсону удалось вырваться из Европы и в 1941 добраться до США. А младшая дочь Соня Шейна и ее муж Менахем Мендл (только не Шнеерсон, а Горенштейн) не успели и погибли).
Послевоенная Америка представлялась (и в общем, правильно) хасидам совсем другим миром, чем довоенная Европа, одновременно пугающим и притягивающим своими возможностями. Чтобы возглавить хасидут в таком мире требовался человек который в нем жил, учился в европейском университете, знал языки кроме еврейских – а это был Менахем-Мендл Шнеерсон, а не его свояк Шмарьягу Гурари.
Во второй половине сороковых, во время болезни Иосиф-Ицхака, Менахем-Мендл взял за правило проводить каждый месяц фарбренгены, обычно после утренней молитвы в субботу. Во время этих фарбренгенов он заряжал аудторию энтузиазмом и поражал эрудицией. Никогда не учившийся в йешиве, Менахем-Мендл Шнеерсон знал все что положено и сверх того. (У автора не упоминается, но в других источниках я читала что будучи еще молодым человеком, седьмой Ребе сдал экзамен на смиху Гаону из Рогачева).
Когда умер Иосиф Ицхак, два его зятя с женами сидели шиву в разных комнатах. Как принято в таких случаях оба зятя говорили диврей Тора. И вот тут всем стала ясна разница между Менахем-Мендлом Шнеерсоном и Шмарьягу Гурари. Последний интеллектуально просто не тянул. И тут хасиды вспомнили что Менахем-Мендл не просто зять. Он потомок Цемах-Цедека и его полный тезка, более того – даже их жены были тезками. Про него можно не погрешив против истины сказать – святое семя. Что до Шмарьягу Гурари, он не был святым семенем, а то святое семя которое он произвел – святым быть явно не желало.
В это время Менахем Мендлу и Хае Мусе было уже под пятьдесят и всем было ясно что детей у них не будет. (Как выше говорилось, Менахем-Мендл сам был из правильной династии и не нуждался непременно в том чтобы быть мужем дочери предыдущего Ребе – совсем как английский король Вильгельм Третий, который приходился своему предшественнику и зятем, и племянником. И то что Менахем-Мендл не расстался с Хаей Мусей и не попытался заиметь ребенка с другой женщиной, говорит о том что он любил Хаю Мусю, а не ребистве ее папы. Кстати у Вильгельма и его жены-кузины-соправительницы Мэри тоже был замечательный исполненный взаимной любви брак, но не было детей. После того как Мэри и Вильгельм умерли, трон перешел к младшей сестре Мэри, Анне). Менахем-Мендл продолжал линию тестя – скоро придет Машиах, наследник будет не нужен. Хасиды начали писать ему письма с просьбами совета и благословения, таким образом выражая свою готовность принять его руководство. Дальше больше – сохранились письменные просьбы официально объявить себя Ребе. Одна такая просьба содержала бестактный намек про благословение детьми. Менахем-Мендл отмахивался от этих просьб, что только подстегивало просивших. Число этих просьб росло к неудовольствию вдовствующей ребецин Нехамы Дины и того меньшинства которое надеялось беспрепятственно обделывать свои дела при бесцветном и ничего не понимающем в американской жизни Шмарьягу Гурари.
В марте 1951 хасиды Менахем-Мендла отправили Нехаме-Дине письмо с просьбой урезонить старшего зятя, уговорить его признать главенство Менахем-Мендла и отдать ключи от каких-то важных архивов и книжных шкафов. Вдовствующая ребецин рассердилась. Она хотела видеть главой хасидута Шмарьягу Гурари – это был зять который все это время с ней жил в одном доме, помогал ее покойному мужу, отец ее любимого внука. Она ответила просителям собственным письмом, в котором назвала их «хуцпаникс» — нахалами. Более того, она отказалась отдать Менахем-Мендлу штраймл покойного мужа, тот самый который Иосиф-Ицхак любил надевать на праздники и часто в нем фотографировался. Менахем-Мендл пожал плечами и стал везде носить черную шляпу-федору. Именно эта шляпа очень скоро стала маркером и символом Хабада.
* * *
Менахем-Мендлу надо было как-то объяснить своим последователям смерть предыдущего Ребе и неисполнившиеся пророчества последнего о приходе Машиаха. И он нашел способ. Он стал всем говорить что предыдущий Ребе на самом деле не умер, просто перешел в другую реальность. Он уверял что предыдущий Ребе остается вовлеченным в жизнь каждого хасида на метафизическом уровне. На протяжении всего своего правления Менахем-Мендл регулярно советовался со своим тестем и консультровался с ним.
Надо сказать что Менахем-Мендл не был первым кто изобрел идею бесед с умершим Ребе. Но Менахем-Мендл превратил этот ритуал в нечто регулярное, более того – в одну из опор легитимности своей власти. Может быть именно поэтому он не покидал город Нью-Йорк всю оставшуюся жизнь – чтобы всегда иметь возможность быстро доехать до могилы тестя и там с ним пообщаться. Он видел себя не отдельным Ребе, а эмиссаром предыдущего, этакие два тела объединенные одной короной – только тело предыдущего Ребе ушло из этого мира. Он построил весь хасидут вокруг фразы Moschiach now. Раз Машиах вот-вот придет, все обязаны на это работать. Именно поэтому сам Менахем-Мендл расстался со своей мечтой быть инженером в Париже и стал седьмым Любавическим Ребе. Чем больше Ребе старел, тем напряженнее ждали Машиаха. Особенно эти настроения усилились после смерти Хаи Муси в 1988-ом году. Менахем-Мендл стал ездить на кладбище к тестю еще чаще и подолгу молиться в небольшом павильоне возле могилы. Именно там его и настиг (в 1992 году) первый инсульт после которого седьмой Ребе утратил способность разговаривать.
* * *
Менахем-Мендл взял за основу идею тестя «Машиах вот-вот придет», но совершенно изменил тональность. Иосиф-Ицхак обличал несоблюдающих евреев, говорил что именно их несоблюдение грозит всему еврейскому народу страшными карами Небес, в общем обещал «огонь и серу».
А Менахем-Мендл решил что евреев можно привлечь к соблюдению дав им надежду и сказав доброе слово. (Говоря словами Мамушки из «Унесенных ветром» — «мухи летят на сахар, а не на уксус»). Его эмиссары завоевывали сердца евреев активной помощью и безусловной любовью. Такой подход существенно отличал Хабад от других хасидутов, где было принято держаться от неверующих и несоблюдающих соплеменников подальше. Эмиссары Хабада сами соблюдали строго, но позволяли другим евреям приходить к идишкайту в своем темпе.
Такой подход позволил распространить и усилить Хабад, но не отвечал на глубокие философские вопросы: Почему для избавления необходимо страдание? Почему столько религиозных европейских евреев погибло в нацистских печах, а у нерелигиозных американских все в шоколаде? Если изгнание наказание Небес, как можно молить эти же Небеса от избавлении?
И тогда Менахем-Мендл говорил своим хасидам: каждая исполненная заповедь исправляет космологический баланс в лучшую сторону и приближает приход Машиаха. Если достаточно евреев соблюдет достаточно заповедей, то страдания и катастрофы перед приходом Машиаха не понадобятся. Но на закате жизни в его речах стали проскальзывать обвинительные нотки – я делаю все что могу, а вы недостаточно стараетесь, недостаточно искренне молитесь о приходе Машиаха. А что оставалось рядовым хасидам? Кричать «Йехи адонейну, морейну ве рабейну» в 125-ый раз и надеяться что на 126-ой раз Менахем Мендл Шнеерсон раскроется как Машиах. Но этого не произошло. Весной 1994 Ребе перенес еще один инсульт и с больничной койки уже не встал.
Менахем-Мендл Шнеерсон
.